firecutter: (Default)
[personal profile] firecutter
Сегодняшнему имениннику посвящается.
Начало здесь.
Я попытался написать краткий отчёт о посещении Пушкинских Гор в конце мая нынешнего года, но как всегда начав писать, быстро сполз сначала в воспоминания, потом в философию, и вот даже целый пост-рассказ написал, а до самого посещения так и не добрался. Продолжение тоже получилось длинным и скорее философским, чем информативным, поэтому я решил сделать так: сначала, под первым катом, расположу текст со всей философией, который в принципе можно ничего не теряя пропустить (тем более, первую часть никто не читал, так зачем тогда читать вторую, логично же?), а под второй кат повешу фотки с краткими пояснениями (пояснения понадобятся потому что хоть текст и фотки в общем-то об одном и том же, но они как-то умудрились у меня не пересечься, то есть фотки не иллюстрируют текст, а выступают самостоятельным информационным блоком, да и опять же, чтоб под первый кат не лазить). Фотки, конечно, лажовые ибо сделаны телефонами, но я не столько хочу тут что-то показать, сколько приглашаю в путешествие: лето на дворе, чего сидеть дома, надо познавать окружающий мир.



Мы мечтали однажды приехать сюда как все нормальные люди: купить трёх-(или-сколько-то-там-)дневный тур в агентстве, чтоб нас мчал по шоссе комфортабельный автолайнер, чтоб ночевали на турбазе, деля с обоюдным раздражением четырёхместный номер с какой-нибудь другой парой, чтоб целый день таскаться по скрипучим полам мемориальных усадеб за восторженной дамой-экскурсоводом, чтоб обязательным фоном был любимый поэтом осенний дождь… Детей предполагалось как-нибудь оставить дома одних: им обоим абсолютно неинтересны ни перипетии жизни великого поэта, ни пресловутые псковские дали. А мы бы получили очередную порцию ненужных (на пятом-то десятке жизни!) знаний, а в придачу раздражение с разочарованием. И как хорошо, что наша мечта не сбылась! Мы приехали сюда на автомобиле на две ночи и один день, абсолютно без всяких планов, даже примерно не представляя, что будем делать. Всё, что у нас было: адрес съёмной квартиры и телефон владелицы, её сдающей. Хозяйка квартиры живёт во Пскове, как и положено провинциальной пушкинской барыне, а распоряжается жилищем этакая местная Арина Родионовна, радушная и весёлая пожилая женщина. «Обязательно сходите в наш зоопарк местный, такого и в городах нет, как у нас! Там столько зверья всякого: и волки, и лисы есть, и даже обезьяны и кенгуру! К нам из города специально приезжают!» Кенгуру запало нам в душу, и мы обещали посетить.

Провинциальная панельная архитектура снаружи выглядит суровой, но внутри иногда поражает гуманностью. Кажется эта серия называется 1-121: в центре квартиры просторный холл и вокруг него пять почти одинаковых почти квадратных помещений внушительной площади, одно из которых — кухня, а другое скомбинировано из коридорчика, ванной и туалета. Остальные три — жилые комнаты. В моей родной деревне два дома этой серии построили в начале восьмидесятых. Специальная серия домов для селян, чтоб не рвались в город, потому что городские квартирки, даже «улучшенной планировки» — тесные и совершенно неудобные для жизни. Психология!

— Смотри, здесь двуспальная кровать, настоящая!
Это мечта всей нашей супружеской жизни: двуспальная кровать в отдельной спальне. Мечта несбыточная: мы спим в проходной комнате, она же парадная зала, но даже если мы бы и оборудовали её под спальню, похерив обычай собирать гостей на разные праздники, в ней всё равно некуда поставить двуспальную кровать, никакой феншуй не поможет сделать так, чтоб в доме серии 504 вокруг этой кровати возможно было жить днём.
— Жена, замри в благоговейном восторге перед историческим моментом: мы сегодня будем впервые спать на настоящей супружеской двуспальной кровати!
— Я зубы чищу, мне некогда, отметься там с благоговением два раза за обоих!

Кровать оказалась самой неудобной из всех, на которых нам доводилось спать, включая одноместную больничную сетку. Или сыграло недостаточное благоговение? Но это нас не расстроило: мы сюда не затем приехали, чтоб в кровати валяться, мы приехали одухотворяться и приобщаться к истокам. Где-то здесь ещё витает дух «нашего всего» и наша задача — успеть его стяжать. Утром вместе с ярким солнцем и комарами в окна врывается цветущий яблоневый сад! Только со временем слегка не угадали: как раз ровно через неделю, когда у нас уже начнутся суровые будни, здесь расцветёт поэтический праздник — со всей страны съедутся молодые поэты постоять на пушкинских костях: «Здравствуй Пушкин, младой, незнакомый...». Хотя может быть и хорошо: вряд ли мы бы выдержали столько поэзии сразу.

Перед сном наконец удосужились зайти в интернет и сориентироваться в пространственно-временном континууме заповедника. Континуум оказался довольно плотный: все объекты функционируют строго с десяти до восемнадцати, кассы закрываются в семнадцать тридцать. Есть касса в «научно-культурном центре», который я почему-то всё время называл заводоуправлением, хотя внешне он больше походил на кремлёвский Дворец Съездов: стеклобетонный куб позднесоветского постпостконструктивизма посреди огромной трёхуровневой гранитно-мраморной площади. Если б мэром Пушгор был Собянин, он бы тут и пальм насажал, и инсталляцию «Арина Родионовна увозит младенца Пушкина в Египет от гнева Ирода Павла I» с пластмассовыми скульптурами в натуральную величину, и макет зелёного дуба из лишайников Заполярья с саблезубым учёным котом на вольфрамовой цепи, и уголок натуральной метели из повестей Белкина учинил бы. А так — голо, пусто, скучно и официозно. Даже сфотографировать не захотелось.

Было воскресенье, без каких-то минут десять, и поселковый ландшафт обескураживал безлюдностью: где же эти толпы туристов-экскурсантов, благородно ударяющие Пушкиным по Эрдогану, страждущие восполнить голод и жажду своих почти высохших на заграничных курортах духовных корней? Где хотя бы местные жители, разворачивающие продажу импортозаместительных местных сувениров: шалей Арины Родионовны, орденов старого Ганнибала, перьев великого поэта… Никого! Мы проехали посёлок вдоль, поперёк и по диагонали, и никто не помешал нам насладиться его видами (кстати, посёлок действительно симпатичный, и был бы у нас лишний день, мы бы его вечер с удовольствием посвятили пешей прогулке вдоль главных улиц).

Несмотря на то, что доступ к ближайшей достопримечательности — могиле Пушкина в Свято-Успенском монастыре (от которого берёт начало улица кого бы вы подумали — Ленина), был уже открыт, мы решили оставить её на вечер, а пока прокатиться по округе и заодно составить план дня. Начать решено было с Михайловского. Все карты (и гугль, и яндекс) утверждали, что верный путь в Михайловское лежит по той самой улице Ленина (почему не Володарского?) вдаль от монастыря. Однако первый же дорожный указатель опроверг данные карт и направил нас влево от основной трассы. Мы удивились, но поехали, повинуясь ему и его последующим собратьям, полагая, что уж туземные-то сусанины, расставляющие знаки, знают местность не хуже всяких там забугорных спутниковых картографов. Последний указатель «Михайловское ↗» завёл нас в тупик у деревни Бугрово. Теоретически в Михайловское отсюда можно было попасть пешком по тропинке через лес, но тогда зачем было переться сюда на автомобиле, проще было сразу из посёлка чапать по шоссе. Мы развернулись и поехали по карте, отметив для себя достопримечательности: справа от дороги водяная мельничка и мотель «Арина Р», а слева самодельный (не заповеднический) указатель «Дом Довлатова 600 метров ←». Уже ради смеха потом целый день читали дорожные указатели: здесь куда ни направляйся, Михайловское всегда где-то впереди справа.

Однако настоящий въезд в Михайловское был перекрыт шлагбаумом с табличкой «STOP, въезд только по пропускам». Мы осведомились у доброжелательного охранника, как получить пропуск. Он ответил:
— Поезжайте вперёд до Петровского, там зайдите на территорию, примерно полкилометра, и в кассе музея сможете оформить пропуск на все объекты. Стоит двести рублей, действует три дня. Поезжайте туда, заодно и Петровское осмотрите, оно тоже очень интересное.
Мы поблагодарили доброго дяденьку и поехали в Петровское. Оно тоже встретило нас шлагбаумом с такой же надписью и таким же предупредительным охранником. Он объяснил, как дойти до кассы (полкилометра вперёд по дороге пешком). Подъехал первый автобус. У него был пропуск, но дальше на территорию он не поехал, остановился тут же на пятачке перед большой избой, в которой, видимо, располагалось кафе и что-то хозяйственное.
— Это что, пропуск действует только до этой стоянки?
— Да.
— А смысл? Или перед шлагбаумом нельзя парковаться? Нас не увезут на эвакуаторе, пока мы ходим за пропуском?
— Не увезут. Здесь да, большого смысла нет, а в Михайловском стоянка за два километра от шлагбаума. Так что лучше приобретите пропуск.

По пути в деревню (а Петровское, надо сказать, это обычная жилая деревня, просто расположенная за шлагбаумом в охранной зоне заповедника), нас настигла группа, приехавшая на автобусе. Мы не могли идти быстрее, потому что Иван Константиныч собирался закапризничать, поэтому громко засопел и сбавил темп движения. Но войдя во двор усадьбы, мы получили преимущество своей малочисленности. Группа в тридцать человек, если она идёт не строем под конвоем собак, попадая в новое пространство норовит рассредоточиться по интересам: кто-то в восхищении завис у необыкновенно красиво цветущей махровой сирени, кто-то отправился искать сортир, а кто-то сразу двинул в господский дом: на экскурсию ж пришли, а не цветочки или что другое там нюхать! Мы воспользовались этим свойством человеческих неорганизованных сообществ и первыми ворвались в здание кассы. Там, помимо кассирши в окошке, за столиком с надписью «экскурсии» сидела дама, настолько искушённая в своём экскурсоводском деле, что при виде нас не подняла головы, а среагировала только на заскочивших вслед за нами двух тётенек из группы (тётки эти всю дорогу от автобуса до деревни наступали нам на пятки, и тут тоже по инерции пошли за нами, не отвлекаясь на нужды и красоты). Естественно, какой интерес для экскурсовода может представлять семья с ребёнком, который руками изображает ветряную мельницу, а ногами водяную? А вот две интеллигентные женщины с айфонами наперевес...

Мы купили вожделенный пропуск и самый толстый путеводитель и отправились на участок нюхать сирень и гулять по парку, разбитому по преданию самим Ганнибалом. Жена предварительно обрызгала себя и Ваню репеллентом (Ах лето жаркое, любил бы я тебя, когда б не зной, да комары, да мухи!), и комары к нам не очень приставали, поэтому прогулка была приятной. А вид озера и вовсе нас воодушевил, даже ребёнок притих, почувствовав, видимо, снизошедшее на нас умиротворение. Решено было считать начало дня хорошим.
— Вон то белое пятнышко, судя по карте — Михайловское. Интересно будет поглядеть оттуда сюда.
Наверное единственное, что здесь осталось настоящим от Пушкина — этот вид на озеро. Липы на аллеях в его времена были молоденькими деревцами, возможно с подстриженными шарообразными кронами, как в современных парках Царского Села или Петергофа, а сейчас это огромные деревья с дуплами и трещинами.

Во всём парке мы встретили только охранников, ни один человек из автобусных групп сюда не пошёл. Все забились в дома, кто в большой господский, кто в маленький дом старого Ганнибала. Охранники смотрели на нас так подозрительно, что хотелось сказать каждому: «Спокойно, Маша, я Дубровский». Похоже, сюда вообще никто никогда не ходит. А для кого эти красивые дорожки? Мы обошли большой дом вокруг. Тесовая крыша. Интересно, как делали тёс во времена Пушкина? Где-то здесь была лесопилка, или его везли издалека? Если б мы пошли с экскурсией, я бы наверняка задал экскурсоводу какой-нибудь глупый вопрос вроде этого. Я удивительно бездуховный человек, меня при осмотре хозяйств интересуют только хозяйственные вопросы, а не генеалогические. (Это, видимо, наследственное — если б в этой деревне жил мой папа, он бы не преминул открыть здесь прямо на дорожке напротив ворот усадьбы торговлю квасом собственного изготовления — и разбогател бы, потому что квас он делал настоящий, хлебный и необыкновенно вкусный). Можно было нанять индивидуального гида за тысячу-полторы рублей на один объект, но мы рассудили, что имея в распоряжении всего один день, лучше потратить его на созерцание возможно большего количества ландшафтов. «Это и есть псковские дали?» — звучало рефреном из совершенно забытого довлатовского «Заповедника». Ну да, дали.

В Михайловское мы въезжали уже как господа, с большим жёлтым пропуском. Знакомый охранник улыбнулся нам и записал номер в свою книжечку. Автостоянка в Михайловском всё равно довольно далеко от имения, но всё-таки не в двух километрах через лес. Мы пошли через пространное поле. Справа вдалеке виднелся шатёр летнего кафе (мы там потом пообедали вкусным свежесваренным, но почему-то несолёным фирменным блюдом «Михайловский борщ»), чуть ближе какая-то постройка типа сцены. Мы предположили, что здесь проходит какой-нибудь местный Вудсток (о состязании поэтов узнали из интернета только вечером). Когда вошли на территорию имения, я обнаружил, что забыл телефон в машине. Пришлось вернуться. В куртке было жарко, но в кармане лежала бутылка воды на случай ребёнковой жажды, и я терпел. Вернувшись, я догнал своих, благо недалеко ушли, и мы пошли к господскому дому по почти настоящей деревенской улице. Деревня Михайловское, как я понял, состоит из одного настоящего жилого дома и нескольких хозяйственных строений. Все заборы здесь, как и в Петровском имении, густо покрыты лишайником. Интересно, почему? То ли дабы подчеркнуть, что они помнят самого Пушкина, то ли во времена Пушкина это был непременный атрибут местных заборов из штакетника. Или штакетник изобрели позже? Не знаю.

Остановились у потешной пушечки. «Так вот почему Пушкин — пушка же!» — воскликнул я, но жена почему-то сочла это открытие пошлым. А мне кажется — совершенно логично что Пушкин от пушки. Ну не наоборот же!

Пока жена фотографировала цветы у фасада, обращённого к озеру, снизу по лестнице поднялся пожилой мужчина и завёл с ней умный разговор, вроде того, что вот какая тут красота — иначе чем поэтом тут никем и нельзя быть. На что жена ответила в том духе, что мол ну и где эти сонмы местных пиитов. Потом мы вспомнили посещение Константинова, родины Есенина, где ландшафт, поди, посильнее будет, а поэт тоже только один вышел, остальные делом занимались: рожь сеяли, рыбу ловили. Поэтом может быть только настоящий раздолбай и аморальный человек.
— Где это, Константиново? — спросил мужчина.
— В Рязанской области, на берегу Оки.
Он сделал вид, будто ему что-то сказали эти названия (такое у меня создалось ощущение, что слышал он их впервые и я пожалел его и не стал говорить, что в Боровске вообще ни один поэт не родился).
— А ведь Есенин тоже недолго прожил, да?
Мы, конечно, в ответ вспомнили, что кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт (вот ещё один признак помимо раздолбайства и аморальности).
— И тоже на дуэли погиб?
Этот вопрос окончательно сбил нас с толку, и мы даже сначала сказали, что нет, не на дуэли, сам застрелился (ыть наверняка и застрелился бы, узнав такую о себе память от благодарных потомков), но потом вспомнили, что застрелился Маяковский, а этот, слава Богу, повесился, и пошли прочь от странного собеседника. Однако Петровское разглядеть отсюда успели. Вон оно: большой тёмный лесной массив с белым пятнышком посередине — той самой беседкой, с которой мы смотрели сюда оттуда. Мимо по террасе проходила экскурсия и её водительница сказала своим подопечным: отсюда видно Петровское: вот этот большой лесной массив, а перед озером виднеется белое пятнышко — беседка «Грот». Мы поняли, что можем считать себя уже знатоками и корифеями.

— А это наверное домик няни, — сказала жена закрепляя права на корифейство, когда мы выходили с господского двора мимо серого флигеля в сторону большого луга, за которым были рощица, озерко и ветряная мельница. Потом в путеводителе мы прочли, что этот флигель действительно называется так, хотя изначально это была баня. Где на самом деле жила няня — Бог знает. Вообще путеводитель только подтвердил правильность нашего решения посвятить день не экскурсиям, а созерцанию красот, потому что все дома — новоделы, от пушкинских времён тут ничего не осталось, ибо сначала обветшало и было сломано и отстроено заново новыми владельцами, потом сожжено в 1918 году благодарными потомками того крестьянина, что торжествовал на дровнях, и мальчика, возившего жучку в салазках и отморозившего пальчик, а после уничтожено войной, и то, что мы видим сейчас, сделано в начале 60х годов прошлого века по рисункам очевидцев, воспоминаниям потомков и фантазиям пушкиноведов, и имеет ли хотя бы один предмет экспозиции отношение к самому Пушкину — этого секрета даже Довлатову в своё время никто не открыл. Скупое перечисление фактов путеводителем напрочь отбило у нас охоту слушать рассказы о том, как любили девки с Пушкиным хоровод водить, старушки лучину лущить, а мужики в баньке с ним париться за жизнь (впрочем, этого рода информация в путеводителе тоже есть). Академик Гейченко, конечно, действовал из самых добрых намерений, создавая нынешнее лицо заповедника, но всё-таки это уже миф, а не история. Миф, наверное имеющий право на жизнь, но всё ещё не окончательно увязанный с последующими мифами и последующей историей. Особенно мифологичность ощущается в Тригорском. Экспозиция его беднее Петровского и особенно Михайловского. Разве что скамейка Онегина — внезапная вспышка чего-то настоящего, пушкинского, знакомого (впрочем, проход к ней закрыт, поэтому нового «Евгения Онегина» никто здесь не напишет, или хотя бы не допишет восьмую главу к уже имеющемуся). Но внимательный осмотр местности способен увести в другое историческое измерение. Тригорское — это потому что три горы. Имение расположено на крайней, на другой крайней — деревня Воронич, а посередине — большой храм, с южной стороны подпертый крепостным валом древнего городища. В далёкие допушкинские времена здесь была крепость Воронич, хорошо укреплённая и имевшая наверняка большую силу. Верстах в пяти выше по течению Сороти в деревне Савкино — городище другой крепости, уже потерявшей имя, построенной явно по всем правилам западной фортификации, с заходом по часовой стрелке вверх (по левой резьбе), чтобы осаждающим было неудобно махать мечами правой рукой, а осаждённым наоборот — удобно. Здесь когда-то жили свободные люди, защищавшие свою землю, торговавшие по рекам с Европой и решавшие проблемы на сходах. Потом сюда пришли господа с юго-востока, крепости уморили голодом, сожгли, сравняли с землёй (только обломки крестов торчат на Савкином Холме), а местных, кого не убили, сделали крепостными рабами. А потом подарили эти земли вместе с людьми новым господам, чужим и далёким: Ганнибалам, Осиповым и прочим Орловым-Чесменским, не имеющим никакой связи ни с этими местами, ни с этими людьми, не имеющими никакой цели существования здесь, кроме получения дохода с «душ», за которыми собственно на душу-то и удивлялись, что она есть, когда удавалось её вдруг случайно увидеть. Пушкин для этих «душ» тоже был этакой диковиной, таким кенгуру, который есть в местном пушкиногорском зоопарке: вроде как настоящая травоядная скотина, даже нашу еду жрать научилось, а всё равно и хвост не такой, и прыгает смешно, и с детьми всё по-другому, и в хозяйстве ни к чему непригодно. Ну придёт, девок в хоровод сгоношит, попляшет на потеху. А то всё на скамейке сидит или верхом на вороном жеребце по горам скачет. И не поймёшь, то ли страдает, то ли радуется жизни таким образом. Кенгуру и есть кенгуру. Когда все эти кенгуру в восемнадцатом году всё потеряли и улетели, их имения пожгли буквально в гигиенических целях, мало ли какой микроб иноземный в старом тряпье остался, тут и местного аутентичного триппера хватает. (Думаю, и церкви из тех же гигиенических соображений жгли: ведь поп или монах тоже своего рода кенгуру для крестьянина, посланник другого мира, совершенно чужого и постороннего, но требующего почему-то поклонения и денег). И я понял глубинный смысл запрета доступа к скамейке Онегина, не осознанный, похоже, и самими запретителями. Потому что с неё видны эти вот городища, следы погубленной цивилизации. Чтоб никому не пришло в голову удивиться: что ж ты, Пушкин, едрить твою кенгуриную гениальность через кочерыжку, в таком вот месте живёшь и совершенно не интересуешься тем, что у тебя буквально под ногами лежит, а вместо этого пишешь письма Онегина Татьяне и обратно? Арина ж Родионовна тебе не сказки народного творчества рассказывала, а те самые мифы, которые остаются от истории исчезнувших местных инков и майя, в них ещё даже наверняка можно узнать исторические фигуры, ведь это всего-навсего шестнадцатый век, от тебя до их крестов примерно столько, сколько от нас до твоей скамейки, а мы-то вон сколько правды про тебя знаем — тебе самому завидно будет. Да выйди ты просто на Сороть перед Савкиной горой и посмотри на неё: это ж и есть вылитая голова Святогора, от которой любой богатырь убежит, потому что взять приступом невозможно. А потом, когда удивление ленью и нелюбопытством гения пройдёт, сообразить: да кенгуру же! Одуванчики псковские оно, конечно, жрать будет, но генетически они для него всё равно не еда, он смотрит на них, а видит эвкалипты какие-нибудь. И вот именно поэтому он и есть наше всё, потому что в результате мы все потихоньку становимся друг для дружки этакими кенгурами, даже если не удаётся пробиться в кенгуру настоящие, со счетами в Швейцарии, домами в Испании и детьми в Кембридже. Всё равно мы не видим смысла существования на Псковщине, даже если клянёмся в любви к родным берёзкам. Потому что дом на берегу озера Кучане (откуда такое название, кто-нибудь знает?) напротив мемориального имения это лишь муляж, суррогат дома на Лазурном Берегу. Главное — чтоб дом-дворец был, а вокруг пусть на сто вёрст всё борщевиком зарастёт и кикиморы в нём живут. Впрочем, в Пушкиногорье нет борщевика. Но всё возможно. Кикиморы-то уж наверняка есть...

Савкина гора расположена практически в центре территории заповедника, протянувшегося большой дугой вдоль восточного берега озера Кучане и верховья Сороти. Деревня Савкино тоже внутри закордонной охраняемой территории, она относится к имению Михайловское. Здесь, как и в Петровском, живут обычные люди, ведут хозяйства. Городище ухожено, то ли выкошено, то ли вытоптано, в центре поставлена часовня с информацией о бывшем городе, рядом скамейка для желающих насладиться открывающимися видами (отсюда видны сразу и Михайловское, и Петровское, и вообще вид потрясающий, местные викинги были наверняка не менее поэтическими душами, чем Пушкин), чуть поодаль столб с прикреплённой к нему металлической полосой, согнутой в полукруг. Прообраз вечевого колокола?

Время приближалось к закрытию экспозиций, а просветление на нас так и не снизошло.
— Куда теперь?
— А теперь — к Довлатову!
«В Яр, к цыганам!»



















































































































На этом пока прервусь. Буду писать продолжение.

Profile

firecutter: (Default)
firecutter

Custom Text

Онлайн интернет радио XRadio.Su

September 2017

S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627 282930

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags